Пастухов: «Многих смущает, что нынешний террор выглядит «беленьким и пушистеньким» в сравнении с тем «большим террором»

— Есть некая граница, отделяющая репрессии от террора, — пишет Владимир Пастухов. — Вдоль этой границы проходит и другая линия разграничения – между авторитаризмом и тоталитаризмом.

Репрессии в той или иной степени направлены против конкретных лиц, групп, слоев и даже классов. Террор в качестве объекта воздействия предусматривает общество в целом, даже если и был направлен изначально против какой-то его части.

Репрессии – это в большей степени направленное воздействие, когда понятно, «кого и за что». Террор – это ненаправленный взрыв насилия, когда под угрозой все. Поэтому при репрессиях есть возможность вычислить «протокол безопасного поведения», а при терроре его просто не существует, на этом месте находится статистическая случайность.

Репрессии, как правило, нацелены на «чужих» и «предателей» (мы это видели лет пятнадцать тому назад). Террор в равной степени касается и своих, и чужих, причем на своих он оказывает даже более угнетающее воздействие. Все поголовно становятся потенциальными «предателями», и как следствие – допустимыми целями для террора.

Что из этого следует? Как минимум то, что современное российское государство является по своей текущей политической сущности не репрессивным, а террористическим, близким по природе к тому, каким было раннее государство большевиков.

Точкой невозврата я считаю 2019-2020 годы. Конституционная реформа, на мой взгляд, была ничем иным, как правовой формой окончательного закрепления этого перехода. То есть политически террор стал реальностью десятью-двенадцатью годами ранее, идеологически — пятью-семью годами ранее (после Крыма), а вот окончательно оформился как «террор в законе» только накануне полномасштабной войны. Думаю, война и была следствием этой эволюции.

Многих смущает, что нынешний террор выглядит «беленьким и пушистеньким» в сравнении с тем «большим террором», который у всех нас застрял в голове. Но, во-первых, это не совсем так: для отдельных когорт он вполне уже сопоставим с «лучшими образцами» отечественного терроризма.

Но это даже не главное. В итоге цифровые технологии оказались лучшим другом государства-террориста. Они масштабируют разрушительный эффект стихийного насилия.

Однако еще большее значение имеет родовая травма. Сталинский террор – это своего рода эпигенетический «большой взрыв», реликтовое излучение которого не только никуда не делось, но, как выясняется, не очень-то и ослабло.

Мощность «репрессивного усилия», необходимого для запуска террористического движка и для его перезапуска, существенно различаются. Во втором случае эффект достигается и на минимальных оборотах репрессивной машины.

Понимание террористической природы современного политического режима, на мой взгляд, не абстрактное знание. Этот фактор придется учитывать при моделировании транзита. Выход из авторитаризма и из тоталитаризма происходит по разным траекториям. Так что «как после Пиночета» точно не будет…